Трое сыновей одной женщины, три судьбы, выкованные в одном чреве, но разошедшиеся, как трещины по льду. Их мать, Флора, чьи ладони помнят хватку руля троллейбуса крепче, чем тепло детских голов, каждый рассвет встречает за стеклом кабины, ведя свою махину сквозь лабиринт улиц, где вывески давно потеряли буквы, а витрины — стекла. Она — молчаливый якорь, вбитый в дно этой семьи, единственная нить, что еще связывает братьев, пока они не превратились в чужих друг другу людей. Между ними всегда висела невидимая клятва, выжженная на коже детством: один за всех, и все — за одного, но 1995-й год выжег эту надпись дотла. Время, когда воздух стал липким от запаха купюр, пахнущих типографской краской и потом, а подвалы бывших заводских столовых превратились в капища, где гремела музыка и решались судьбы. Во дворах, где раньше звенели мячи, теперь звенели затворы, и слово «брат» стало либо оружием, либо пустым звуком. У каждого из сыновей Флоры выросли свои тени: у одного — компания, что собирается в прокуренной комнате над гаражом, у другого — ключи от чужих машин и чужих тайн, у третьего — взгляд, который научился не моргать. Они больше не делятся снами, не спорят о музыке, не вспоминают отца, которого никто из них не знал. Город вокруг них рассыпается, как старая штукатурка: дворцы культуры с облупившимися колоннами, цеха, где станки замерли навсегда, оставив после себя лишь эхо гудков. Флора видит, как её мальчики уходят в разные стороны, и не может их удержать — ни криком, ни молитвой, ни той железной хваткой, что держит руль. Любовь, которая когда-то была их общим домом, теперь — лишь фундамент, на котором выросли стены недоверия. И если раньше их связывало тепло, то теперь их разъединяет холод времени, которое не спрашивает, не жалеет и не останавливается. Оно просто идёт, оставляя за собой пепел, пустоту и троих мужчин, которые когда-то были детьми одной матери, но теперь — лишь три незнакомца, случайно носящие одну фамилию.